Эти люди неохотно дают интервью, хотя их профессия — умение вести диалог. Их рабочее место — на линии огня. Цель работы — спасение человеческих жизней. Переговорщики — элитное подразделение израильской армии. О секретах и философии этой необычной профессии в эксклюзивном интервью «Новой» рассказывает специалист по ведению переговоров Моти КРИСТАЛЛ.
       
       – Моя профессия — переговорщик. Поэтому переговоры для меня — способ передачи некоего сообщения от одной стороны другой. Способы разные. Разговор — это один способ. Убить — другой, отрезать ухо и послать его по почте — третий. Не разговаривать, то есть отказаться от любых переговоров, — тоже путь для передачи сообщения. Все зависит от конкретной цели. Иногда эта цель заключается в демонстрации силы, иногда — в спасении человеческих жизней…
       После захвата театра на Дубровке группа наших переговорщиков встречалась с русскими, и мы поинтересовались, почему они не вели переговоры. Они ответили: «Потому что мы не ведем переговоров с террористами». Тогда мы спросили: «А почему? Может, стоит вести переговоры для получения разведданных, для того, чтобы добиться оперативного превосходства?». Когда ты говоришь: «Я не разговариваю с террористами» — ты изначально ограничиваешь набор инструментов для разрешения ситуации.
       — Чем мотивирована подобная позиция ваших российских коллег?
       — Я преподаю методы ведения переговоров во многих странах мира и встречаюсь с представителями различных культур. В русском мировоззрении доминантное место отводится силе.
       Русские уважают политику, за которой стоит сила оружия или сила денег. Но разум — тоже сила. Успех в достижении цели зависит от того, можешь ли ты определить, когда использовать силовые методы, а когда стоит пойти на диалог.
       Сила заключается не только в том, что ты не ведешь переговоров с террористами. Если цена подобной позиции — человеческие жизни, я не уверен, что она верна. Поэтому главное — это применение диалога в зависимости от поставленных целей. Сегодня мы говорим не о силе, которую можно измерить в конкретных единицах, а о механизмах влияния, за которыми стоит продуманное использование силовых ресурсов. То есть надо всегда искать механизмы влияния вне зависимости от того, кто находится с другой стороны и происходят ли события в Москве или в Иерусалиме.
       — Но в России утверждают, что готовность к переговорам — это проявление слабости, которой могут воспользоваться террористы.
       — Это и есть мировоззрение, фиксирующее действительность исключительно в черно-белом свете: мол, если я вступаю в переговоры, то, стало быть, иду на уступки… А если я веду диалог для того, чтобы получить информацию о враге, которая позволит добиться преимущества над ним? Или путем переговоров я смогу спасти жизни нескольких человек, даже если не добьюсь при этом окончательного решения проблемы? По-моему, ради этого стоит вести переговоры. Хочу верить, что я умнее террористов, поэтому я настраиваюсь не на применение силы, а на поиск механизмов влияния, которые заставят их изменить свою позицию.
       — Но ведь любые переговоры, в конце концов, — это готовность к компромиссу, а компромисс — это своего рода отступление от начальных позиций.
       — Есть несколько видов переговоров. Есть переговоры, которые ведут к сделке, есть переговоры для получения разведданных, есть переговоры для улучшения тактических позиций, есть декларативные переговоры. Когда говорят, что нельзя вести переговоры с террористами, имеют в виду, что нельзя делать им уступки. То есть я не хочу показать террористам, что теракты или захват заложников могут стать эффективным методом достижения их целей. Но сам факт вступления в диалог — это не уступка, это еще один канал влияния. Только вступая в диалог, можно повлиять на другую сторону. Так работает современный мир.
http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/ … -s12.shtml