Сокол не вышел на связь,
что-то с тобой приключилось,
может ты просто меня разлюбила?..
сокол не вышел на вязь,
смелым секретное средство,
способ остаться в живых - бегство

Весна. Музыка.
Высокие здания блестят на солнце стеклом и пластиком. В воде отражаются грязные окна и пыль на деревьях.
Весна. И где-то звучит музыка.
Открываешь глаза - музыка.
Вдох, выдох - музыка.
Надоело до тошноты. Голова начинает кружиться, стоит только подумать о том, что проснешься и снова услышишь ее.  Покой и молчание - вот к чему я привыкаю, живя рядом с тобой, на твоей планете, переняв твои привычки.

If you wanna be with me, baby, there's a price you pay.
I'm a genie in a bottle, you gotta rub me the right way.
If you wanna be with me, I can make your wish come true.
Come and set me free, baby, and I'll be with you.

Знаешь, там еще такие штуки... Вроде кофейных банок с песком. Такой звук получается... Шур-шур-шур. Интимно. Мне нравится.  Я напишу на этом месте дождь...  Я не умею рисовать, я напишу... хорошо? Ты согласен? просто кивни, а все остальное - мои заботы.

Если бы не было тебя, я б выдумал себе любовь,
Я твои в ней искал бы черты, и убеждался вновь и вновь, что это снова ты.

Хотя маленький  принц и  полюбил прекрасный  цветок и  рад был  ему служить, но  вскоре в  душе его  пробудились сомнения.   Пустые слова он принимал близко к сердцу и стал чувствовать себя очень несчастным.
     -  Напрасно  я  ее  слушал,  -  доверчиво  сказал он мне однажды. - Никогда не надо слушать, что говорят цветы. Надо просто смотреть на  них и дышать их ароматом.   Мой цветок напоил благоуханием всю  мою планету, а я  не умел  ему радоваться.   Эти разговоры  о когтях  и тиграх... Они должны бы меня растрогать, а я разозлился...
И еще он признался:
     - Ничего я тогда не понимал!   Надо было судить не по словам, а  по делам. Она дарила мне свой аромат,  озаряла мою жизнь.  Я не  должен был бежать. За  этими жалкими  хитростями и  уловками я  должен был  угадать нежность.  Цветы так непоследовательны!   Но я был слишком молод, я  еще не умел любить.

- Давай поиграем в игру...
Я щурусь от яркого света.
- Она называется "Честность".
Я спокойно смотрю в глаза Ангелу и спускаю курок. Попадаю в голову, хотя не особо и целюсь.  Обнаженный ангел с огромными белоснежными крыльями падает лицом вниз. А я снова запрокидываю голову, садясь на землю.
- Давай поиграем в игру...
Тяжело вздохнуть и оглянутся. Ангел неуклюже приподнимается и встает на четвереньки. В голове его зияет дыра.
- Она называется "Честность".
- Да отвали ты ради бога. - Безнадежный стон сквозь прокушенные губы. Ангел садится напротив. Свет меркнет. Маленькая тесная комнатка, девятимиллиметровый пистолет Вальтера. Восемь патронов. Древность 1977 года. И Ангел. Полные чувственные бледные губы на скуластом изможденном лице.
- Мне казалось, что вы там все... бесполые. - говорю, скользя взглядом по упругой красивой груди женщины с аккуратными маленькими розовым сосками.
- Давай поиграем...
- Да заткнись ты!
- Она называется "Честность"...
Тупик. Полный. Нет выхода. Deadend.
Очнутся от тяжелого неглубокого сна. Я хочу снова научиться спать, как спят живые люди. Но каждый раз, как засыпаешь, появляется этот чертов Ангел...
Я все равно не покончу собой, мертвый Ангел...
Жизнь прекрасна. Я когда-нибудь расскажу тебе об этом.
Ты очень красив, Ангел... Я отстрелю тебе крылья. Ты не сможешь улететь и снова оставить меня наедине со всепожирающим чувством вины и страха... Я отстрелю тебе крылья и пришью их себе на спину. Попрошу кого-нибудь, ведь не всех пугает вид крови.

Я верю, что все люди относительно чисты, все в мире достаточно относительно.  Ты же говоришь, что тебя уже не спасти, что черен до конца. Вот опять уходишь, обидевшись, надувшись. Не говори, что это не так. У тебя плохо получается скрывать определенный ряд эмоций. Я уже научилась их определять, вот только еще пока не знаю как себя вести с ними.  Пожалуйста, никогда ни о чем не спрашивай, не задавай вопросов "зачем? для чего? почему?"...
Сама еще к себе привыкаю, я не знаю откуда это...
просто, принимай все что я делаю как есть...
мне больно за все что я говорю и делаю, намного больнее, чем окружающим...
но я просто не умею делать по другому... мама не научила, самой не очень хотелось.
а показывать свои язвы я не люблю, у других и так слишком много проблем...
мне очень легко поддается игра в белого, наивного и пушистого, но от неё быстро устаешь...
поэтому - человек с дрогой биографией, который пережил пожар и не хочет отстраивать сгоревшие постройки...
человек, который любит порой смотреть на остывшее пепелище...
и плакать под дождем, потому что не хочет, чтобы к нему испытывали жалость...
она вызывает привязанность, и ты начинаешь разрывать свою душу вопросами: почему людей тянет друг к другу? в это болото отношений, откуда выход только через душевную боль, муки и страдание...
ничего личного, просто бизнес...

Нежные руки легко, будто бабочки, пробегают по волосам. Теплые губы покрывают лицо поцелуями. Из всех возможных, это самый лучший способ проснуться. И я наслаждаюсь им уже несколько дней. Перехватить руку и прижаться к ладони губами. В ответ услышать тихий смешок над самым ухом и шепот:
-Просыпайся, уже утро.
Уже кажется, что это снится, что было давно и неправда. Но ведь было?

Танцы с призраками под оглушающую музыку в темной комнате.

Но это не любовь. 
И не сострадание.
И не жалость.
И не побег от одиночества.
И не потребности тела.
И не родство душ.
Это... Случайность.

Свет идет из-под земли и вьется между корней деревьев, поднимаясь на полметра и скручиваясь густым, тугим туманом. Мокрая земля обдает холодом и влагой. С трудом поднимаешься и оглядываешься. Тишина и белый, как пена от молока, туман заполонили все вокруг. Редкие черные деревья взмываются ввысь и бесконечны, острыми ветками наверняка оплетая и поддерживая небо. Если, разумеется, оно существует.
Я сижу поблизости, на земле, подобрав под себя ноги и прислонившись к выпирающему из темной земли корню. Толстый, черный, влажный корень и трупно-бледная кожа. Ты трясешь головой и  сильно, царапая ногтями, трешь лоб. Открываешь  рот, но не можешь произнести ничего. Точнее, ты говоришь, но слова теряют звук, врываясь из глотки.
Я смотрю на тебя и улыбаюсь.
Ты хочешь попытаться позвать меня, но в этот момент что-то обрушилось внутри тебя самого. Из ушей горячо хлынула кровь. Белый молочный свет и тишина. Ощущаешь охватившее тебя, невесть откуда взявшееся, беспросветное отчаяние. Я поднимаюсь на ноги и направляюсь к источнику нового света.

Над нами ласковое море
И с двух сторон полоски берегов.
Осталась песня о просторе
И воздуху всего на семь часов.
Продуты полностью балластные цистерны,
Но субмарина с места ни на фут.
Ну всё, конец, а на земле, наверно,
Уже забыли, как нас всех зовут.
Над нами ласковое море
И с двух сторон полоски берегов.
Осталась песня о просторе
И воздуху всего на шесть часов.

- Прощайте, - сказал он. Красавица не ответила.
- Прощайте, - повторил маленький принц.
Она кашлянула. Но не от простуды.
-  Я  была  глупая,  -  сказала  она  наконец.  -  Прости  меня.  И постарайся быть счастливым.
И ни  слова упрека.   Маленький принц  очень удивился.  Он  застыл, растерянный, со стеклянным колпаком в руках. Откуда эта тихая нежность?
- Да, да, я люблю тебя, -  услышал он. - Моя вина, что ты  этого не знал.  Да это и не важно.  Но ты был такой же глупый, как я.  Постарайся быть счастливым... Оставь колпак, он мне больше не нужен.
- Но ветер...
- Не так уж я  простужена... Ночная свежесть пойдет мне  на пользу. Ведь я - цветок.
- Но звери, насекомые...
- Должна же я  стерпеть двух-трех гусениц, если  хочу познакомиться с  бабочками.   Они,  наверно,  прелестны.  А  то  кто  же  станет  меня навещать?  Ты ведь будешь далеко.   А больших зверей я не боюсь. У  меня тоже есть когти.
И  она  в  простоте  душевной  показала  свои  четыре  шипа.  Потом прибавила:
- Да не тяни же, это невыносимо!  Решил уйти - так уходи.
Она не  хотела, чтобы  маленький принц  видел, как  она плачет. Это был очень гордый цветок...

Рыжая собака, улыбающаяся, с человеческими глазами, с блестящей ухоженной шерстью.
Собака садится, смотрит, почесывается, вывалив черно-зеленый язык, ее пасть полна белыми личинками и слизью.
На шкуре собаки разрастаются язвы. Она слепа. Она гниет заживо - замертво, она давным-давно издохла, ее нутро съедено, на ней кормятся трупные мухи.
Лысое, серокожее брюхо вздувается. Зловоние непереносимо. Собака присаживается и начинает гадить; с нечистотами вываливаются червивые куски внутренностей.
Плоть исчезла. Смотрят пустые глазницы, волокна жил еще кое-где опадают со стучащих костей. Даже скелет отвратителен - на костях вздутия, размягчения, следы артроза и гиперкальциемии, уродства...
Хрящи высыхают и рассыпаются. То, что было рыжей собакой - теперь куча костей. Она неторопливо оседает, темнея, становится горкой праха и наконец, уходит в землю.

Часы стучат невнятные, нет полной тишины
Все горести - понятные, все радости - скучны.
Угроза одиночества, свидания обет...
Не верю я в пророчества, ни счастия, ни бед.
Не жду необычайного: все просто и мертво.
Ни страшного, ни тайного нет в жизни ничего.
Везде однообразие, мы - дети без отца,
И близко наступление  последнего конца.
Но слабости смирения я душу не отдам.
Не надо искупления кощунственным словам.