Подходил к концу четвертый день моей поездки из Хабаровска в Новосибирск.
Мои попутчики: дама бальзаковского возраста, ее супруг и девушка ,немного старше меня, клевали носом и глазели в окно. Меня ждала последняя ночь в дороге, завтра ранним утром я буду встречен друзьями на вокзале.
Уже был поздний вечер, когда толстушка-девчонка спала, ее примеру собиралась последовать и семейная чета. Она уложила своего мужа на верхнюю полку (они вернулись из вагона-ресторана), сама копошилась на нижнем сидении.
Я что-то уже знал о своих попутчкиках, но это все было настолько несодержательно и неинформативно, что я даже не хочу сейчас вспоминать это. С ними я контакт не поддерживал, за исключением общих фраз, свойственных соседям по вагону. Я сидел у окна ,пил чай и читал маленькую книжечку со стихами Пастернака. Эту книжечку я свистнул у приятеля незадолго до отъезда, он пожал плечами, когда я ловко прихватил ее.
-она нужна тебе?
-нет, забирай.
Конечно, книжка то принадлежала его старшей сестре.
Теперь эта книжка утеряна безвозвратно в недрах 5ого общежития НГТУ, увы, увы.
Итак, я читал стихи, что было в принципе мне несвойственно тогда. Буквально несколькими месяцами ранее я открыл для себя Пастернака и Бродского, я был поражен их римфами и легкостью слога, до этого мне приходлось читать стихи только в школьной программе, но даже акмеисты тогда оставили меня равнодушным.
О Бродском я знал только, что он автор афоризма "между прочим, все мы дрочим", и что его строчки из "Писем римскому другу" были использованы пелеиным в качестве эпиграфа в книге "Жизнь насекомых". Эпиграф мне понравился сразу. Так что летом я ознакомился с парой-тройкой его сборников, параллельно ознакомившись с творчеством Бориса Пастернака. Так завязалось мое знакомство с поэтическим миром, поэтическим миром вообще. Золотой век, Серебрянный, шестидесятники, английская поэзия, греческие гекзаметры и итальянские терцины.
Но пока я был еще дним восторженным нубом и ни придавал никакого значения своему новому увлечению.
Моя немолодая попутчица оживилась при виде стихов в книге:
- Что это вы читаете всю дорогу, молодой человек?
- это Пастернак, - застенчиво сказал я (и густо покраснел, конечно)
Вот, вообщем и все. потом мы полночи мило беседовали о поэзии, жизни, СССР и
реальности за окном. вернее, я в основном сидел и просто слушал, как моя собеседница впадала все сильней и сильней в ностальгические порывы, иногда подливая масло в разговор "своими" переживаниями о тех времен, почерпнутыми из "Намедни" и так далее. Делать было нечего, а эти интеллигентые душеизлияния случайному попутчику, так часто встречавшиеся мне в книгах и фильмах, не вызывали раздражения. Она рассказывала про поэтический ренессанс в шестидесятые, про вскруженные головы молодежи от "зари новой жизни", про раздолбайские пятилетки в конструкторском бюро, когда план выполнялся за последние два года, а первые три уходили на курилки, чаепития и беседы о нравственных пропажах. Про перестройку, про истекший срок годности режима, когда развал страны был надиктован внутренними противоречиями и недовольством. Про своего первого и до сих пор любимого мужа, военного-летчика. наверно, этим объяснялось ее не столь ласковое, сколь снисходительное отношение к нынешнему супругу.
Было уже очень поздно, около часа ночи. СОбеседница успела даже пустить сухую слезу за ворохом своих воспоминаний, цитируя по памяти отрывки из разных стихотворений. Так я от нее запомнил несколько строчек того, что потом окажется "Рождественским романсом". Эти строчки были буквально плупропеты-полупрошепчены ею с особой зачарованной тоской и бесконечной грустью.

Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

Подходил к концу четвертый день моей поездки из Хабаровска в Новосибирск.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ

я глядел на это дело в древнерусской тоске